Ярослав макушин знакомства севастополь

Отличница () - сериал - обсуждение - фильмы-спектакли - Кино-Театр.РУ

84 Макушина Светлана (Санкт - Петербург) , в общем, где сидят остальные и куда она ее приводила знакомиться. Флетч ( Ярославль) , Гавик (Севастополь) , интереса к положительным литературным героям, знакомство с дактором-издателем был П.И. Макушин, книготорговец. Когда я писал Севастополь, я делал удивительно белый город на Ярославль: ЯГПУ, И всё же только Ярославу удается, напрягши всъ свои силы, на голову 34 „ХЛЪБЪ НЕБЕСНЫЙ^ № М Посохинъ Соработникъ П. М Макушина на.

Они завертывались с помощью специального станка, сконструированного тут же, в корпусе железнодорожных войск, ефрейтором Ермаковым. Харьков жил суетной жизнью.

На рынке — как в цирке, и товаров много, начиная с жареного мяса, самодельных колбас, меда, сметаны, птицы и кончая укропом-шибаньцом, который особенно аппетитно бил в ноздри из бочонков с солеными огурцами. Были и здесь калики перехожие, и спекулянты-ловкачи, и ротозеи, и быстрые, как огонь, беспризорные. Обедал я в одном из небоскребов — там размещались штаб генерала Картенева и столовая для вольнонаемного состава.

В меню — черные щи из мороженой капусты и на второе та же капуста в тушеном виде. Пришла пора возвращаться в Москву. В купе ко мне подсел вояка безногий. Разбитые вокзалы, пустые, заросшие будыльем поля. Поля Курщины и Орловщины — исконные русские земли, где Игоревы полки сдерживали половцев… Одиноко среди посеченных снарядами деревьев тулились под старыми шапчонками крыш Богом сохраненные от огня войны домишки, раздетые сараюшки и склады колхозные.

Грязища кисла у скотных дворов. А в мирные годы тут мешками выносили к поезду желтую, с подзолотцей, пахучую, звонкую антоновку, гладких белых кур, топленое, с припеченным в вольном духу кружочком пенки, молоко… После войны по выщербленному бомбой, а может быть, и тяжелым снарядом перрону носились с грохотом тележки на роликах — инвалиды войны, безногие.

Кое-кто из них протягивал шапчонки. Она убивает человека и уничтожает бесценные труды его ума и рук. Сложно и трудно жилось тогда в нашей стране: Полуголодные, оборванные, в землянках и теплушках жили многие люди. Трудно жили — не жизнь, а слезы! Я не сомневался в том, что скоро все будет: А как восстановить павших? Как поставить на ноги безногих? Они писали на генеральные темы, ездили по стране, летали за границу — после войны мосты строились не только между берегами рек, но и между странами, нациями и даже континентами.

Это было началом зарождения эры различных конференций, симпозиумов, ассамблей, конгрессов, фестивалей, пышных по-королевски визитов, дипломатических охот на оленей в горах, теплых купаний в ласковых морях.

Со снимков многополосных газет и иллюстрированных журналов улыбались публике седые джентльмены. После истребления миллионов молодых цветущих мужчин эти джентльмены публично предавали анафеме фашизм и тайно содействовали развитию новых фашистских эмбрионов. Я ездил по стране. Писал о возрождении разрушенных войной городов, об учителях, о китобоях, о железных дорогах… Словом, быстрее, чем думал, стал привыкать к своему новому социальному положению и все реже и реже при встрече с военными вскидывал руку к козырьку.

А в первые после демобилизации дни служил ходячим доказательством популярной теории Павлова об условных рефлексах. Накануне нового, года мне предложили съездить в Севастополь: Я с большой радостью согласился. Да и кто на моем месте отказался бы снова повидать фронтовых друзей, с которыми несколько лет делил печали и радости. И уж очень хотелось хоть одним глазом глянуть на город, на море, на корабли… В поезде, в котором ехало немало моряков, я узнал, что в личном составе флота большие изменения — убыли не только демобилизованные, но и некоторые кадровые военнослужащие: А некоторых забрали в Главморштаб либо в центральные управления.

Я ехал без предупреждения и не знал, кого застану в Севастополе. Мне хотелось встретиться с Александром Соколенко, нашим редакционным фотокорреспондентом. Во время войны мы с ним плавали по Черному морю и колесили по кавказской и крымской землям; не одну ночь провели под одной шинелью — я писал о героях, а он снимал. Так было во время штурма Новороссийска в сентябре года, и студеной мокрой осенью на Тамани, и нежно-зеленой весной года, при освобождении Крыма и главной базы Черноморского флота — Севастополя.

Продолжали служить в редакции старшина 1-й статьи Афанасий Красовский и капитан-лейтенант Вадим Докин. Красовский писал стихи, очерки и раешники. Раешники подписывал псевдонимом Ваня Чиркин. Докин делал профессиональные фотоснимки, был заядлым яхтсменом и отчаянно водил мотоцикл.

Он потерял на войне правую руку по самое плечо. Носил протез с черной перчаткой. Шейнин за время войны снял свыше семи тысяч кадров на кораблях и в морских сухопутных частях и соединениях. На нем тогда были изрядно выгоревшая на едучем весеннем крымском солнце мичманка, заношенный бушлат со старшинскими погончиками, пыльные, мятые брюки-клеш и старенькие ботинки, серо-бархатные от пыли крымских дорог.

Поверх бушлата флотский ремень с медной бляхой, трофейный пистолет. Через плечо полевая сумка и фотоаппарат. На ремне еще две лимонки и матросский нож. Он налегке с армейскими подразделениями вошел в Севастополь раньше. На заваленной битым камнем, спутанными проводами и искореженным железом неузнаваемой улице Ленина мы и встретили.

Кинулись навстречу друг Другу. Наш Чиркин раскраснелся и что-то зашлепал своими пухлыми губами добряка. А кто из нас тогда не смахивал тяжелую, как свинец, нестыдную мужскую слезу — мы же вернулись в Севастополь!

Семьсот с лишним дней ждали этого часа! Чиркин уже успел обследовать здание редакции и типографии. Мы разобрали завал и въехали во двор. Первые минуты никто ничего не мог делать — ходили, осматривали, хлопали Друг друга по плечам, улыбались и спрашивали: Впервые за все время войны на последней странице нашей походной газеты вместо номера полевой почты Р появился наш старый, довоенный адрес: Севастополь, улица Ленина, 51!

Когда поезд, проглотив около полутора тысяч километров русских равнин и украинских степей, остановился наконец у севастопольского вокзала, я не стал искать оказии, подхватил чемоданчик — ив город.

Шагая по Красному спуску, с огорчением заметил, что капитальное восстановление Севастополя еще не начиналось и, по-видимому, не скоро начнется — предстоит поистине труд целой армии титанов по расчистке и вывозу развалин, на которых уже успели обжиться сорняки.

О чем же я буду писать? О трудной жизни в разрушенном войной городе? Однако мрачные мысли развеялись, как только выбрался на Пушкинскую площадь. Тут остановился и замер: Сипит пар над кузницей, дым вьется из корабельных труб, гремят командные слова въедливых боцманов, стрекочут пулеметные очереди клепальщиков, вспыхивают искры сварочных аппаратов — жизнь!

Сердце забилось еще радостнее, когда глянул на рейд. Корабли флота, прославленные герои лихих десантных операций, мастера артиллерийских атак мирно стояли на бочках, попыхивали легким дымком, как старые суворовские солдаты, греющие после смертного боя носы из коротких дымливых трубочек!

Только ради этого стоило ехать сюда! На выходе столкнулся с Докиным — он только что подлетел на мотоцикле с сильным, как зверь, и очень громкоголосым мотором. Через минуту мы уже неслись с бешеной скоростью по центру. Было немного страшновато — у Вадима Докина вместо правой руки протез. У Исторического бульвара я слез — мне хотелось осмотреть город не с седла бешено мчащегося мотоцикла. На ней чернильным карандашом выведено: Рядом с вывесочкой на веревке девичье тщательно выстиранное бельишко, голубые, белые и красные косыночки.

Те самые, в которых вечером их хозяйки при свете прожекторов танцуют прямо на асфальте, под музыку, льющуюся из горлышка динамика, вывешенного на фонарном столбе. Балы эти с виду не только не богаты, но, может быть, даже жалки, но сколько же радости: Что делаете в Севастополе? В городе только один кинотеатр, да и тот в подвале — без фойе. Крохотный дом офицера — и все… Дома кавалеров покачиваются на рейде, и кавалеры своих адресов не дают.

Не дают адресов и дамы — где их найдешь средь руин! Мест для встреч мало: В те дни я без устали лазил по развалкам. Воображение быстро населяет эти улицы, дома жизнью: Да немая, к счастью, недолгая — неожиданно где-то загудело, и вскоре в пустую улицу влетел грузовик с полным кузовом молоденьких, курносых, с бедово-игривым блеском глаз девчат в робах, заляпанных штукатуркой.

Мгновение, и грузовик исчезает, а с ним уносится и песня — девушки пели старинную, до слез трогательную песню: И опять тяжкая, гнетущая, сдавливающая дыхание немота.

Постепенно я облазил весь город: В нескольких сотнях метров от него чудом держался покосившийся, словно бы присевший раненый боец, холодильник, подорванный фашистами. Поднявшись в город, романтики слева видели разбитое здание Панорамы обороны Севастополя — годов, обезглавленный памятник Тотлебену, а прямо и справа — каменную россыпь, скрюченное железо, пустые коробки устоявших от бомб и снарядов зданий, глубокие воронки.

Светлыми были лишь небо, по-италийски голубое и нежное, белый камень Инкермана и удивительное море, которое, как тщеславная красавица, по нескольку раз в сутки меняло свои ослепительные туалеты: Романтики должны были обладать железными нервами, потому что, кроме этих бед, в Севастополе небогато было и со столовыми и с парикмахерскими, детскими яслями и садами, библиотеками, поликлиниками.

Все — на голодном пайке. Зато романтики хоть отбавляй. И она, эта соблазнительница юных сердец, жаждущих необыкновенных свершений и подвигов, влекла в наш город, прославленный необычным и ярким мужеством, молодых людей, готовых прямо с поезда — на леса строек.

Бывший матрос Черноморского флота Василий Ефремов, председатель Севастопольского горисполкома, радушно встречал молодежь, рискнувшую приехать сюда на сплошные неудобства и трудности. И пусть не звучит это лишь как временная дань пафосу — молодежь оценила реальную обстановку жизни в Севастополе как боевую и героически выносила все тяготы.

Много сделал бывший матрос Ефремов с молодежью и активом севастопольских женщин: Однако строительство не развертывалось — по холмам города все продолжали вышагивать экспедиции различных представителей, уполномоченных и экспертов всех рангов.

Что-то еще утрясалось и согласовывалось, где-то отклонялись насущные требования и широковещательно разрешались мелочи; из Севастополя в столицу, из столицы в Севастополь мчались люди с туго набитыми портфелями, а дело-то не очень двигалось. Ефремов никак не мог согласиться с этими темпами: Доказывая представителям всех категорий власти необходимость быстрейшего решения дел, Ефремов, несмотря на то что его не все терпеливо выслушивали, всякий раз пускал в ход примеры из времен обороны, когда обыкновенные дела делались как чудеса.

Тогда только так и можно было: Делалось под бомбами и ливневым огнем артиллерии. Под землей даже спички не горели от малости кислорода, а севастопольцы работали и жили — мать у станка, а ребенок около ног ползает… Ефремов не ограничивался разговорами с представителями — сам ездил в Москву.

Слова и цифры, которыми Ефремов старательно стремился убедить правительственные органы в необходимости срочной помощи Севастополю, никого не потрясали.

Севастопольская хроника (fb2)

Но, несмотря на серьезность этого аргумента, Ефремов никогда не разводил руками перед трудностями — матрос засучивал рукава и шел. Он в то время жил в Москве и занимал высокий пост. Ефремов попросил генерал-полковника сделать аэрофотосъемку Севастополя. Снимки чтобы были на больших листах. Со снимками Ефремов вошел в подъезд высокого здания, где не так давно ему сочувствовали, но… Волнуясь, несколько более торопливо, чем нужно было, он развернул на столе панораму разрушенного Севастополя.

В Севастополе на заседании горисполкома, после возвращения из Москвы, он со сдержанной улыбкой говорил: Теперь мы видим — Севастополя. Между прочим, пока Ефремов ездил в Москву и добивался средств, материалов и специалистов для полного возрождения Севастополя по большому плану, руководители некоторых организаций те, кто половчее сделали вид, что никакого генерального плана восстановления Севастополя нет и войны нет, самая пора строить то, что им.

Старые севастопольцы дивились — никому еще не удавалось до сих пор танцевать в открытую на местах упокоения героев. И танцевать не спьяну, а по билетику, да еще под флотский оркестр! Молодежь, прибывшая из далеких сибирских и уральских земель, тоже ходила сюда танцевать: Строителю танцплощадки на одном из священных холмов Севастополя все равно — он вскоре ушел в отставку и уехал из Севастополя, а в город продолжали прибывать целыми составами новые партии строителей.

Они с молитвенной жадностью и душевным трепетом ходили по его улицам, по местам, где в недалеком прошлом гремели сражения и под бешеным натиском врага падали насмерть стоявшие матросы. Ехали сюда, прорываясь через все кордоны, и те, кто не мог без Севастополя.

Ехали, не задумываясь над тем, где придется жить. Дарью Доценко с кучей малых ребятишек я нашел в бетонном сейфе бывшей Центральной сберегательной кассы. Нет, она не работала там, а жила! Центральная касса до войны занимала большую часть первого этажа большого дома. В кассе имелся просторный железобетонный сейф для хранения денег, облигаций займов и других ценных бумаг.

В году в дом попало несколько крупнокалиберных авиационных бомб, он обрушился, а сейф, раньше недоступный глазу, оголился. Три высокие железобетонные стены и толстая стальная дверь. С виду дот не дот… Но и на другое ни на что не похожее сооружение. Дарья Доценко приехала из Новороссийска вскоре после освобождения Севастополя. Побегала по городу — все подвалы заняты, куда деваться?

Тут и приглянулся ей одиноко стоявший среди развалин сейф. Дарья усадила детей в сторонке, поручила старшему следить за младшими, а сама — к сейфу. Со временем было пробито крохотное окошечко в стенке, и солнце охотно заглядывало и. Но прописывать солдатскую вдову где-то надо. Дарья Доценко для меня тогда была находкой: Сейчас мне неловко вспоминать о тогдашней журналистской радости, потому что радости в том факте в сущности не.

Я радовался тогда как репортер, но был слеп как человек. Радоваться можно было способности русских людей быстро пускать корни там, где лишь битый камень да погорелье; способности не хныкать, когда из крана не течет вода и в магазин не подвезли вовремя хлеба; способности петь песни на лесах… петь даже тогда, когда от штукатурки начинают ныть руки; способности не поддаваться панике, когда в общежитии гаснет свет; когда через развалки, пересекая твою тропу, табунком бегут крысы… А самое главное — сохранять, как знамя, веру и надежду на будущее!

Это было тогда — четверть века тому назад — главным в Севастополе и не носило характера газетной сенсации. Конечно, все это было в характере Дарьи Доценко, в ее упорстве укорениться во что бы то ни стало в Севастополе, куда она приехала не в поисках романтики эту фею мы теперь беззастенчиво эксплуатируем всюду: Во время войны ее эвакуировали на Большую землю, а как только над Севастополем было поднято Красное знамя, она решила вернуться домой, еще не зная, что того дома, в котором жила до войны, нет: С кучей малых ребятишек она пробилась через все кордоны.

Ефремов показал планы восстановления Севастополя. На одних кальках зодчие предлагали снести все уцелевшие строения с берегов Южной и Северной бухт и начинать строить город, как теперь принято говорить, с нуля. На других кальках были свои крайности смелой архитектурной фантазии. Между прочим, весной года, когда мы еще стояли на таманском берегу и с тоской смотрели через Керченский пролив на синие очертания крымского берега, наша газета стала печатать письма матросов и старшин, каким они хотели бы видеть будущий Севастополь.

Мечты матросов были характерны непосредственностью и той талантливостью, которая свойственна рисункам одаренных детей, не прошедших через шлифовальный камень живописной культуры, где фантастична сама реальность и реальна фантазия.

Вот что писал мичман Лужков: Прожил в нем пятьдесят лет. Я люблю свой родной город — город славы русского флота, русского оружия.

Мой дед и прадед жили в Севастополе. Дед участвовал в первой обороне. Я знаю, что мой родной город сейчас разрушен немецкими варварами. Я знаю, как храбро сражались за Севастополь черноморские моряки. Я сам был участником второй обороны Севастополя. Каким я желаю в будущем видеть свой город?. Под ним должен свободно проходить линкор. Краснофлотцу Кульминскому хотелось видеть нынешнюю Нахимовскую площадь покрытой стеклянными плитами, чтобы ощущалась полная иллюзия плещущегося моря.

Я уехал с думами о новом Севастополе. Уехал, чтобы снова, и притом скоро, приехать. Но случилось так, что с тех пор — с сорок шестого и до… шестьдесят восьмого — мне так и не удалось попасть.

За эти годы я много ездил: В шестьдесят пятом году напечатал заметки об освобождении Севастополя и все собирался сесть за книгу. Меня подбадривали читатели, очень тепло встретившие мои заметки. Двадцать пять лет спустя Последние дни пышной, немного растрепанной непостоянством погоды среднерусской весны тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

Поезд Москва — Севастополь мчится на юг, к теплу, к морю. Новые, построенные на месте разрушенных немцами, вокзалы выглядят обжитыми. Правда, вид их несколько претенциозен, в их архитектурном облике пробивается что-то дворцовое, но не величественное и классически стройное, а кудрявое и порой аляповатое, этакая купеческая щедрость алебастра.

А сколько сирот искало хлеба и тепла! Как же хорошо, что раны войны и на людях и на земле затянулись и уже не слышны песни слепцов. В наш век техника положила на лопатки такого титана, как пространство. Если б ученым и инженерам удалось убить шумы, то наука поднялась бы на высшую ступень благодеяний! Ведь крик новорожденного можно услышать лишь в тишине. Но это — к слову. Как хорошо, что горькое прошлое сейчас всего лишь дар памяти.

За окном орловские и курские земли, поезд врывается на Украину, перед окнами мелькают новые дома, новые сады, новые дороги… По асфальту бегут автомашины, обочь шоссе по грунту стрекочут тракторы.

На полях копошатся новые люди. Над ними — голубое небо и высокие шаги электроносных столбов, а на откосах дорог нежное, сочное, пестрое разнотравье. В Крым поезд входит, как корабль, выбравшийся из узости канала в открытое море, и мчится, окунаясь в простор, в тепло, в солнечное раздолье.

Небо стоит высокое-высокое, и где-то в сторонке, на выветренной черной пашне, разбесившийся горячий ветер выкручивает смерчевые башенки. Из степного Крыма в предгорья поезд врезается почти внезапно. Горный ветер усмиряет жару и кучерявит головы алым макам и нежно-голубым, поклончивым колокольчикам. Над ущельями высоко, распластав крылья, парят орлы.

Севастопольская хроника (fb2) | Флибуста

Бахчисарай, Бельбек, Сюрень — поезд грохочет по высокой ажурной эстакаде камышловского моста. Крохотные постройки, поля, тщательно очищенные от камней, курчавое подлесье. На одном из крутых поворотов всего лишь на миг, как мимолетное чудо, появляется Севастополь. Прозрачная кисея испарений висит и над кораблями. Но что это за корабли?

кому за 30 Севастополь знакомства танцы

Ни мачт, ни рей, ни стеньг — огромный корпус, выкрашенный шаровой краской, а на нем горы стали: Очень похожие на рисунки художников-фантастов прошлого столетия. Тесно прижавшись, обшарпанные, с засуреченными пятнами, стоят корабли-ветераны. Имена их когда-то гремели на страницах военно-флотской печати, как имена популярных артистов. Теперь на них мичманы и старшины преподают молодняку прозу романтической флотской профессии.

На широкой части бухты трехмачтовый барк мореходного училища. Он сидит на воде, как гордая птица на скале. Топкие иглы мачт, реи, стеньги, стоячий и бегучий такелаж, стройная размеренность корпуса — все живет в нем и играет… Представляю себе этого красавца при полном наборе парусов!

Это не корабль, это — чудо! Может быть, дворцы сказочной Пальмиры? Или Миланский собор с его поразительной каменной резьбой? Вагоны порой проходят почти вплотную с домиками корабельных мастеров и старослужащих флота.

С бухты ветер приносит йодистый настой моря, а с берега пахнет нагретыми крышами, сохнущим бельем. Пассажиры нашего вагона почти все у окон — поезд пробегает мимо бывших штолен, в которых почти четверть века тому назад, во время обороны Севастополя, глубоко под землей, в высоких прохладных галереях, хранилось на выдержке шампанское — три миллиона бутылок.

Шампанское не успели вывезти. Да, собственно, никто и не предполагал, что его надо вывозить, что немцы очутятся под стенами Севастополя. Здесь выхаживали раненых защитников Севастополя, пекли хлеб для армии и города, шили обувь и обмундирование, теплые вещи — ватники-стеганки, шапки-ушанки, рукавицы. Тут же в детских садах и яслях тетешкали ребятишек. В подземной школе учились ребята постарше. В одной из штолен был клуб. В последние дни обороны, когда положение в городе стало трагическим, некоторые штольни были взорваны.

Из окна вагона видны фантастические нагромождения огромных кубов, как будто дети циклопов играли здесь в кубики. У иных многоступенчатые лестницы орденских планок и гвардейские знаки. У одного на черном габардине форменной тужурки поблескивала Золотая Звезда. На нее неотрывно смотрел мальчишка из соседнего купе — он весь рейс бегал по коридору с деревянным автоматом в руках и обстреливал то проводницу, то ехавшего с ним седенького, сухого старичка, который после каждой атаки внучка то присаживался на диван своего купе в позе тяжелораненого, то валился на постель, имитируя убитого.

Осторожно поезд огибает Килен-бухту, лихо развивает ход и с ветерком подходит к севастопольскому вокзалу. Первые минуты в Севастополе не дают пищи уму: Очередь к администратору не всегда заканчивается ключом от номера, тогда алкающему приюта остается одно — оставить чемодан на попечение швейцара и — на бульварчик, что напротив гостиницы. У них можно получить коечку, а то и комнату. Севастополь перестал быть городом за семью замками, сюда уже залетают ветры Африки, флот давно распрощался с ближними рейсами и ходит за пределами своей базы под разными широтами.

Севастополь с каждым годом все более становится местом паломничества: И всем нужен приют. Строительным материалом Севастополь обеспечен с незапамятных времен — около шестидесяти миллионов лет лежат в Инкермане высокие напластования чудесного белого камня.

Из него почти весь город построен. Камень этот пилят, обтачивают на токарных станках, а из опилок отливают любые архитектурные элементы… …Когда в руках у тебя ключ от номера, то кажется, что ты не рядовой постоялец, а полководец, взявший штурмом неприступную крепость, и покоренный город преподнес тебе ключи от своих ворот!

С гостиничного балкона, с шестого этажа, смотрю на город. Сверху видны крыши, узкие тротуары, зеленые шапки деревьев, машины и люди.

Они все куда-то спешат. В толпе больше всего молодежи и женщин, меньше всего моряков: Молодежь зеленая, ее еще не было, когда в конце сороковых годов мы меняли воинские удостоверения на паспорта. Смотрю и гадаю, какие сюрпризы ожидают меня, когда спущусь вниз и пойду по улицам.

Улицы полны гула и шума. Старые, знакомые улицы, а дома на них стоят новые, незнакомые, и люди живут в них какие? Борис Шейнин оставил суетную жизнь газетного фоторепортера, перешел в фотолабораторию научно-исследовательского института, занимающегося биологией моря. Свой уникальный военный фотоархив, в котором насчитывается свыше семи тысяч негативов, снятых во время обороны и освобождения Севастополя, он отдал Музею Советской Армии.

Вадим Докин снимает для крымского телевидения важнейшие события севастопольской жизни. Я знал только, что после демобилизации он уехал в Ростов-на-Дону.

Где лейтенанты Коптяев и Макаров? Майоры Ефремов и Панфилов? Не сменили ли они перья на спиннинги и удочки? Мы должны нести ее до конца. Дон Кихот говорил Санчо: Четверть века тому назад мы действовали копьем и пером. Теперь копье в чехле. Наш долг пером своим воздать должное чести павших. Они не успели сделать того, что. Мы обязаны доделать за. На память о службе морской Незадолго до поездки в Севастополь я получил письмо от бывшего мичмана Григория Степановича Никитюка, командовавшего во время обороны Севастополя катерным тральщиком, приданным Охране рейдов Главной базы Черноморского флота.

Никитюк в то время был командиром группы мотоботов. Я интервьюировал мичмана, а наш фотокорреспондент Александр Соколенко снимал. Эту фотографию и желал получить Никитюк. В письме он как бы между прочим спрашивал, не знаю ли я, что сталось с капитаном III ранга Евсевьевым, бывшим командиром ОХРа, штаб которого во время обороны Севастополя размещался в Константиновском равелине. Я отыскал в своем архиве фотографию, блокноты времен обороны Севастополя и тот, в котором была записана беседа с мичманом весной года.

В севастопольских блокнотах нашел такую запись: Горит уже третий день. Черный дым застилает высокое, поразительно голубое небо. Ветер несет запах гари, сухих трав и чуть сладковатый трупный запах.

Там, где падают тяжелые снаряды и крупнокалиберные бомбы, пыль поднимается вверх на десятки метров и долго висит в воздухе.

Новые записи из БД «Библиотечное дело и библиография» [вып. BB | Июнь]

Вой моторов и грохот разрывов — глушат. Все разговаривают повышенно громкими голосами, особенно по телефону. Сегодня утром у командующего сухопутными силами генерала Петрова. Вид у командующего усталый, серый — не выспался. Говорит и слегка трясет головой — старая контузия. Положение Севастополя очень тяжелое: Скопилось много раненых, ждущих эвакуации на Большую землю. Кораблям и самолетам становится все труднее пробираться в Севастополь — немцы добились полной блокады; пролететь самолету в Севастополь все равно что пролететь бабочке через пламя костра.

Три дня тому назад нами была оставлена Северная сторона и потеряна Сухарная балка — арсенал флота. Правда, гитлеровцам здесь достались лишь груды развалин: Это рвутся тяжелые снаряды. Я спросил генерала, какая часть защищает Константиновский равелин. Генерал молча посмотрел на меня внимательным взглядом и потом тряхнул головой и сказал, что там нет никакой части, а всего лишь горстка солдат, отбившихся от своих частей, и матросы из Охраны рейдов — минеры, водолазы, связисты, сигнальщики со своими командирами.

После небольшой паузы генерал добавил: Генерал еще сказал, что штаб Севастопольского оборонительного района просил защитников равелина продержаться денек-другой, а они держатся уже четверо суток. А имя капитана III ранга Евсевьева по какой-то случайности не упоминалось ни в разговоре с генералом, ни в нашей флотской газете, где время от времени появлялись заметки, авторам которых удалось вырваться из окруженного немецкими войсками равелина.

Но скупость информации в наших газетах восполняла молва, и в конце концов подробности достигали гласности. Так, стало известно, как защитники равелина добирались до своих: Но увы, ни катеров, ни шлюпок — все было давно размолото в щепы и затоплено. Сделали плот из стеклянных шаров, но нагонная пятибалльная волна заливала его, и лежавшие на нем раненые захлебывались, бросили плот и поплыли как есть, без всего, держась бонового заграждения.

Северная бухта в этом месте широка — за тысячу метров выходит ее ширина от Константиновского равелина до Карантинной бухты. Переплыть ее опытному пловцу нелегко, а каково было раненным, истощенным защитникам равелина плыть под осыпным автоматным и минометным огнем, да еще под нахлестом накидной волны! Не все дотянули до своих, многие погибли в бухте: Евсевьев и Зинский последнему было поручено взорвать равелин успели отплыть от равелина, а Кулинич зачем-то задержался и был схвачен гитлеровцами.

Из той же устной газеты стало известно, что Кулинич был вздернут немцами на рее сигнальной мачты и перед смертью он якобы успел крикнуть: Да здравствует Советская родина!

О Евсевьеве говорилось, что он вошел в воду с забинтованной головой, так как был ранен в лицо. Из марлевой повязки были видны лишь. Когда он плыл, то повязка выдавала его след, и гитлеровцы осыпали то место градом пуль. Какова его дальнейшая судьба — даже слухов об этом не. И вот теперь, спустя четверть века, о судьбе Евсевьева меня спрашивал человек, служивший вместе с.

Я ничего не знал о Евсевьеве. Но теперь и мне его судьба становилась небезразличной. Рассматривая фотографию мичмана, прежде чем положить ее в конверт вместе с письмом, в котором я просил Никитюка, чтобы он как можно быстрее сообщил мне, когда, где и при каких обстоятельствах он видел капитана 3 ранга М.

Взамен Маллесон обещал контрреволюционерам млн. Заговорщики вынуждены были торопиться — обстановка на фронтах предвещала неминуемое объединение Туркестана с Центральной Россией, все реальнее становилась угроза разоблачения.

Белогвардейско-эсеровский мятеж, непосредственными организаторами которого были Ф. Бейли и американский консул в Ташкенте Р. Тредуэлл, начался вечером 18 января года. Военный комиссар республики, бывший белый офицер, участник заговора Осипов 2 якобы для экстренного совещания вызвал по телефону в расположение 2-го Сибирского полка членов правительства Туркестана и других ответственных советских и партийных работников.

Обеспокоенные тревожным положением в городе, не подозревая измены, вместе с отцом — председателем ТуркЦИКа к предателю приехали А. Малков 3 — нарком внутренних дел, В.

Фигельский 4 — председатель Совнаркома, В. Финкельштейн 5 — первый заместитель председателя Ташкентского совета, И. Фоменко 6 — председатель ТуркЧК, Д. Шпильков 7 — командир партийной дружины, Н. Шумилов 8 — председатель Ташкентского совета. Все они и вместе с ними еще семь комиссаров: Гордеев 9Е. Дубицкий 10М. Качуринер 11А. Першин 12М. Троицкий 13А.

Червяков 14Г. Лугин 15 были захвачены заговорщиками и в ту же ночь зверски убиты. Многонациональными вооруженными дружинами рабочих и дехкан мятежники были разгромлены Джунковский — царский генерал, бывший комендант Петрограда. Осипов Константин — прапорщик, левый эсер. В начале г. Возглавив мятеж, лично расстреливал комиссаров. Фигельский Владислав Дамианович — польский революционер, большевик, в ноябре г.

Финкельштейн Вульф Наумович — с января г. Фоменко Ионат Перфильевич убит в г. Шпильков Дмитрий Григорьевич убит в г. Шумилов Николай Васильевич — в сентябре г.

С ноября г — председатель Ташкентского совета. Гордеев Семен Павлович убит в г. Дубицкий Евдоким Прохорович убит в г. Качуринер Михаил Самойлович — с октября г. Першин Александр Яковлевич — с декабря г.

Червяков Алексей Васильевич убит в г. Лугин Георгий Иванович убит в г. Белогвардейско-эсеровский мятеж в Ташкенте января г.